Выбрать регион:

Русские и религия (Часть 1)

Яндекс Livejournal Liveinternet
Русские и религия (Часть 1)
Русские и религия

Александр Дугин

Два вида древнеславянского язычества

В данном разделе мы рассмотрим структуры религии в социологической системе русского общества. Вначале перечислим типы и подтипы тех религиозных форм, которые мы феноменологически фиксируем в истории этого общества. 

Славянское язычество – это первое, о чем имеется документальная информация. В древнем язычестве принято выделять два подтипа: 
1) архаически славянское язычество; и 
2) княжеское киевское, реформированное язычество. 

Мы знаем, что до принятия Киевской Русью христианства великим князем Владимиром была осуществлена реформа языческого пантеона славянских киевских богов, которая, с точки зрения большинства исследователей, представляла собой модернизацию и рационализацию древних верований славян с добавлением элементов норвежско-литовского пантеона; это реформа  не пустила глубоких корней в русском обществе. Поскольку об этом язычестве существуют лишь фрагментарные сведения, мы пока зафиксируем лишь сам факт реформы. Что же касается структуры и содержания языческих представлений, мы вернемся к этой теме несколько позднее. 

Православие, сектантство, атеизм

Второй тип религии – православие. 
В лоне православия в русской истории мы различаем несколько подтипов. 

Первый из них – греко-византийское или греко-болгарско-византийское православие (споры идут относительно того, повлияла или нет болгарская редакция на то, как русские восприняли христианство). Поэтому можно условно назвать эту разновидность греко-византийской. 

Второй подтип православной религиозной модели – это русско-московское православие, связанное с периодом «Москвы – Третьего Рима», с Московским Царством. 
Русско-московское православие существенно отличалось от греко-византийского по многим параметрам.  Оно существует как нечто единое от падения Византии в 1453 году до эпохи раскола, а после раскола разделяется на два направления: синодально-новообрядческое, которое критики называют «никонианством» и диссидентско-старообрядческое. Оба развиваются из раскола на две составляющие одного и того же русско-московского православия. 

Третий тип – это русское сектантство, которое, в свою очередь, делится на два направления: автохтонные секты, к которым относятся хлысты, скопцы, ранние молокане, духоборы и т.д., и импортные, как правило,  протестантские секты, к которым относятся пятидесятники, адвентисты, штундисты и т.д.. Разница между русским и импортным сектантством очень существенна, хотя есть и определенные связи. 
Четвертый тип религии и религиозности – атеизм, который вполне можно назвать религиозной моделью. Тремя подтипами атеистического мировоззрения являются: 1) марксизм, как специфическое воззрение; 2) секулярный научный рационализм, который существовал и до революции 1917 года; и 3) магический большевизм. 

Религиозность

Таким образом, мы выделяем четыре типа и несколько подтипов того, что можно назвать «религией». 

Мы обладаем определенным материалом для того, чтобы сравнивать эти религиозные формы между собой. При этом какие-то формы изучены лучше, а какие-то хуже. Но при изучении любых форм русской религиозности всегда возникает вопрос, почему на Руси относительно легко происходит смена религии? Почему Русь относительно безболезненно принимает христианство? Почему так быстро Перунов идол отправляется плыть по Днепру? Казалось бы, только что произошла языческая религиозная реформа князя Владимира, утвердившая официальный пантеон богов русской державы – Перуна, Хорса, Стрибога, Даждьбога, Макошь, Симаргла и т.д. Почему русский народ, тысячелетия утверждавший основы православной веры, так легко в 1917-ом году от нее отказался? И почему, в 1991-м году после прихода к власти демократов-реформаторов, несмотря на 70 лет тотальной индоктринации населения, марксизм и марксисты просто исчезли вместе с «научным атеизмом»? Осталась кучка сторонников КПРФ, которая идеологически –совершенное ничто по сравнению с тотальной, почти религиозной советской верой в марксизм. 

Для того, чтобы объяснить эти явления и понять, что смысл и суть религиозных процессов, протекающих в русском обществе, надо обратиться к понятию  «религиозность». Религиозность – это особая обобщенная  психологическая и ментальная структура, свойственная обществу (народу, этносу), на основании которой интерпретируются различные мифологические, религиозные и идеологические системы, и которая проявляется исторически сквозь мифологические, религиозные и идеологические контексты. 

Понятие «священного» у Р.Отто. Нумен

Для того, чтобы определение религиозности не повисло в воздухе, обратимся к такому автору, как Рудольф Отто. Рудольф Отто – представитель либеральной теологии, протестантский пастор, написавший фундаментальный бестселлер, одну из самых ярких и интереснейших книг ХХ века, которая называется «Священное»(1) («Heilige» по-немецки). Р. Отто предложил методологию для интерпретации религиозных процессов, которую можно назвать психологической с одной стороны, религиоведческой – с другой, социологической с третьей. Сам он по-разному в разных работах определяет этот подход. При этом он сформулировал важную концептуальную модель, которая поможет понять и расшифровать феномен русской религиозности.
 
Р.Отто утверждает, что в религии существует два момента: рациональный и иррациональный. 
Рациональный момент религии заключается в богословии, в иерархиях  богов, духов, ангелов, демонов и прочих сущностей, которыми оперирует религиозная доктрина, в учении о спасении, в религиозной морали, в священной истории, в обосновании тех или иных религиозных институтов, обычаев, обрядов. И несмотря на то, что предпосылки религии подчас бывают нерациональными, сам корпус религиозных идей представляет собой, как правило, философски продуманную логическую систему. 

Одновременно существует другое – иррациональное – измерение религии. Его Р.Отто преимущественно и исследует, называя «сакральным», «священным» (das Heilige). 
Для описания сущности сакрального Отто вводит ряд параметров и, в первую очередь, важное для нас понятие «нуменозности», от латинского “numen”, что на латыни означает «бог». Но какой «бог»? Не «Deus», бог светлого неба, «большой бог» теологии, бог фундаментального пантеона. Numen – это божество, как правило, среднего уровня. Однако, как часто бывает, сам термин предполагает различные толкования: «нуменом» можно назвать и «большого бога», а можно назвать и духа реки,  духа священной рощи, камня, ларов, пенатов или стрейгов. Как правило, нумен – это божество в заниженном, конкретном, приближенном к людям смысле. 

Нуменозность. Misterium tremendum. Ganz Andere
 
От понятия «нумен» Отто производит понятие нуменозность как свойство нуменов. Нуменозность – это весьма своеобразное свойство – чувство, эмоция, установка, опыт, на основании которого древние люди отличали сакральный объект от профанного объекта. 

Что такое нуменозный или сакральный (священный) объект в архаическом или традиционном обществе? Это объект, который провоцирует в отношении себя особую гамму очень сильных эмоций. Это не рассудочная  установка, не идея, а именно глубокое, затрагивающее все уровни человеческой психики  чувство, которое Р. Отто описывает феноменологически. 

Чтобы описать его, Отто приводит античное латинское выражение «mysterium tremendum». «Tremendum», от латинского слова «tremor» ( дословно, дрожание, трепет), означает «панический ужас». Misterium tremendum – это ощущение панического беспричинного ужаса, которое охватывает человека, например, в темноте, в незнакомом пустом доме, в диком лесу, и которое не имеет видимого повода. Misterium tremendum – это ужас, который нападает на человека без всякой причины. Беспричинность тремора, потрясающего фундаментальные основы человека, лежит в основе определения «Das Heilige», «священного» и составляет смысл нуменозности. Присутствие нуменозности, столкновение с «нуменом» дает о себе знать через опыт тотального, бессмысленного первичного ужаса, заставляющего человека впадать в ступор, тремор, панический страх.
 
Панический страх (panikon deima) образован от имени мифологического персонажа «бога»/нумена Пана, представляемого в облике сатира или фавна, с бараньими ногами и рогами, и с человеческим торсом и головой. Пан, по греческим легендам, был способен наводить на людей и даже титанов панический ужас, от которого они впадали в бегство. Происхождение фигуры Пана феноменологически можно объяснить так, что путешествуя по лесу, древние греки в какой-то момент испытывали ощущение, что сталкиваются с тем, что  Р. Отто называет «совершенно иным» («Ganz Andere», по-немецки). Не зная, кому приписать причину этого ужаса, его приписали богу Пану, который, согласно греческой мифологии, живет в лесу. 
В панике и ужасе как явлении важна не его причина, но психическая структура. Ужас есть форма столкновения человека с нечеловеческим, причем в прямом и неопосредованном виде. В какой-то момент человек сталкивается с тем, что не укладывается в его представления, полностью блокирует поток его сознания и не имеет аналогов в имеющемся опыте, не может быть названо, так как не имеет имени. Главное в этом, что это не он сам, а другое.

Первичная концептуализация этого выражается в фигуре «нумена», которому a posteriori и присваивается свойство внушения ужаса. 
Р.Отто приводит примеры состояний, характерных для пророков, визионеров или мистиков, о которых они могут сказать лишь: «Я немею, у меня нет слов, чтобы назвать то, с чем я столкнулся. Это – «ineffable» (по-французски, «не называемое»). И это внушает бесконечный ужас. В греческом языке есть понятие deinos, который означает «мощь, внушающую ужас»(2).

Слово «ужас» образуется от русского слова «жать», когда нас что-то основательно ужимает. Чувство сакрального панического ужаса, как правило, переживается как столкновение с чем-то настолько огромным, что человеческий масштаб, человеческая пропорция, человеческое «я» оказываются подавленными, раздавленными самой размерностью того, с чем соприкасаются. Человеческое «я» растворяется перед лицом чудовищного вала, гигантского цунами, восстающего на психологическом горизонте. Это и порождает mysterium tremendum  как одну из сторон обнаружения сакрального.
 
Отто так описывает «совершенно иное»:
«Нечто дающее знать о себе лишь в противоречиях и потому не подходящее ни под одно понятие, и уж, конечно, не вмещающееся ни в одно слово. Это нечто не было бы божественным, ибо казалось неразумным; не было человеческим, ибо не имело рассудка; не было сатанинским, ибо было благодетельным; не было ангельским, ибо в нем нередко проявлялось злорадство.
Оно походило на случай, но не имело прямых последствий; и походило на промысел, ибо не было бессвязным. Все ограничивающее нас было для него проницаемым. Его словно тешило лишь невозможное, возможное оно с презрением от себя отталкивало». (2-1)

Первичность опыта сакрального

Переживание сакрального предшествует последующим рационализациям. Из опыта mysterium tremendum, из ступора, страха, тремора, безотчетного, фундаментального, всепоглощающего ужаса рождаются впоследствии, согласно Р. Отто, рациональные теологии. 

С чем происходит столкновение в опыте нуменозности? Это не известно, и Р.Отто подчеркивает, что не это главное. Ужас внушает не нечто конкретное, но столкновение человека со своей собственной границей, со своим пределом. Сакральное – это то, что фундаментально, абсолютно превосходит человека и все пределы человеческого мира; то, что охватывает этот мир со всех сторон, превращая его в песчинку или пушинку в глазах гораздо более важной и первичной инстанции – «совершенно иного» (ganz Andere).

Важнее всего поэтому сама феноменология структуры сакрального. Опыт сакрального предшествует последующим рационализациям. Переживая это столкновение люди позднее интерпретируют это в духе своих религиозных культур, расшифровывают этот иррациональный опыт в рациональных категориях. Мистики монотеизма скажут, что они узрели Бога в его бесконечности и бездонности. Простолюдин будет уверен, что столкнулся с «дьяволом». Древний грек утверждал бы, что встретился в лесу с Артемидой,  богом Паном или сатиром. Человек архаической культуры поведает, что соприкоснулся  с духом горы или реки. Индуист опишет этот опыт как видение асура, бога Шивы или его шакти, темной богини Дурги/Кали. 

В «Бхагавадгите»(3) царевичу Арджуне происходит откровение «истинной природы» бога Вишну через его аватару, Кришну. Добрый, благой бог Вишну, который в индуизме призван, в первую очередь, поддерживать мир и священный порядок в мире (дхарму), перед решающей битвой на поле Куру предстает перед Арджуной в своей абсолютной форме. Это и есть mуsterium tremendum. Кришна  открывает свой «истинный лик», в котором все вещи мира предстают одновременно рожденными и уничтоженными. Согласно «Бхагавадгите», это необходимо логически для того, чтобы убедить колеблющегося Арджуну бороться против противостоящей ему армии Кауравов; этика карма-йоги требует от индуиста следовать своей судьбе, карме, которая заведомо  предопределена высшими инстанциями (Вишну). Здесь мы имеем два момента: описание опыта нуменозности (обнаружение абсолютной формы Вишну) и дальнейшая рационализация этого опыта как обоснование специфического религиозного и этического учения карма-йоги.

Фасцинация

Другая сторона нуменозности, по Р. Отто, выражается в «фасцинации», от латинского «fascens», что означает дословно «вдохновение», «очарование», «поражение». Это то неотъемлемое свойство сакрального, но на этот раз оно  порождает невыразимое, непреоборимое желание встать на сторону того, что внушает ужас. Это, своего рода, версия «стокгольмского синдрома»(4). В определенной ситуации человек испытывает перед чем-то такой абсолютный ужас, что это чувство полностью подавляет в нем все рациональные свойства. Ужас давит, вжимает, делает ничтожным. Это страшнее, чем страх смерти или опасность потерять любимого человека. Это безотчетная, беспричинная, не имеющая никакой формы волна глубинного, доходящего до основ психики страха. 

В этом состоянии человек способен переключить режим восприятия, и эта же волна ужаса порождает чувство высшего вожделения, напряженной любви, восторга, почитания, восхищения. Так рождается «фасцинация», причем, также как и в случае с ужасом, ее объект и его конституирование вторичны в сравнении с самим чувством. Сакральное сопряжено с чувством восторга и поклонения тому, что наделяется этим свойством.

Отто предлагает ряд понятий, который подчеркивает различные стороны сакрального. Это – греческое extasis (экстаз, дословно, «выхождение из себя»), латинское maiestas («величие» по-русски) и т.д.

Сакральность как структура религиозности

Говоря о «сакральном», Отто вводит тем самым определенную инстанцию, которая соотносится с глубинами человеческого опыта и является первичной по отношению к дальнейшим построяниям религиозных моделей на основании последующей рационализации. Первичным в религии, таким образом, является живое, глубинное, бессознательное отношение к «совершенно иному» (ganz Andere), выражающееся в благоговейном, восторженном, трепетном чувстве. 

Этот момент проецируется вначале на определенное измерение в мире, которое можно определить как сакральное, священное, нуменозное. И лишь на следующем этапе в ходе огромной культурной и рациональной работы данное чувство кристаллизуется в фигуре нумена (духа, божка, идола), постепенно развиваясь в Бога классических теологий. Это основание религиозного опыта проявляется в представлении о Боге как Боге Живом («Страшно попасть в руки Бога живого», говорится в Библии), в понятии «страх Божий», в сильном всеохватывающем чувстве любви к Богу. Бог страшен и прекрасен, вызывает ужас и любовь, восторг и поклонение, что мы видим в таких формулах «Свят Господь Бог наш. Яко свят Господь Бог наш». Согласно христианской традиции, ангелы поют на небесах трисвятую песнь: «Свят! Свят! Свят!». Святость есть сакральность. Утверждение сакральности/святости Бога есть выражение глубинного отношения к нему со стороны человека (и всех остальных существ).

Согласно Р.Отто, живое ощущение сакрального лежит в основе религии как явления. Мы можем отождествить опыт сакрального (das Heilige) с базовой структурой религиозности. Можно сказать, что религия (как комплекс рационализированных и систематизированных представлений о высших силах, богах, происхождении мира, посмертной судьбе человека, о видимых и невидимых существах) рождается из религиозности, а не наоборот. В основе стремления научить людей богобоязненности и любви к Богу лежит первоначальный опыт столкновения с «совершенно иным» (ganz Andere), что лишь позже рационализируется как та или иная конкретная теология. 

         Религия/идеология                   
      Сакральное/религиозность

Схема. Соотношение религии и религиозности

Более того, один и тот же тип религиозности может проявляться через различные религиозные системы и мифологические верования, сохраняя свою идентичность и уникальность. На основании одного и того же сакрального комплекса можно конституировать различные религиозные рационализации, то есть, собственно религии. Если пойти дальше, то можно вскрыть эту структуру сакральности, то есть религиозность, и в светских, и в рациональных мировоззрениях, идеологиях, культурах. Эту идею обосновал поздний Дюркгейм, исследовавший социологическую роль религии в древних обществах и утверждавших ее функциональное тождество с ролью идеологии в обществах современных(5).

Русская религиозность

Концепции Рудольфа Отто помогают нам понять эволюцию структур религиозных форм в русской. 

Из анализа Р.Отто мы можем сделать следующий методологический вывод. Рассматривая русскую религиозность, целесообразно ввести такое понятие, как русская сакральность или русская нуменозность.
Вводя это понятие, мы исходим из допущения о наличии промежуточной инстанции между конкретным выражением религии, включая ее догматическую и богословскую формализацию, ее рационализированную структуру с одной стороны, и глубинным единством религиозного опыта у человечества как такового. Эта промежуточная инстанция в нашем случае будет определена как русская религиозность. Прилагательное «русское» в данном случае указывает на то, что в конкретном историческом обществе сакральность структурируется особым образом – причем еще до того, как выльется в какую-то конкретную религию. Опыт сакрального присущ всем  людям и всем обществам. Но первичное оформление этого опыта различается у разных этнических и культурных групп. Поэтому мы можем выделить несколько культурно-этнических зон, религиозность которых качественно различаются между собой – причем не зависимо от того, совпадают ли или также различаются в этом случае их официально исповедуемые конфессии (шире, идеологии). Зоны религиозности не совпадают строго с зонами распространения религий, составляя особую карту – географию сакрального, где основным признаком служит этнокультурные особенности.

Есть этносы, разные сегменты которых исповедуют разные религии – например, китайцы (конфуцианство, даосизм, буддизм, атеизм)  корейцы (язычество, буддизм, конфуцианство, в последние десятилетия протестантизм), японцы (синтоизм, буддизм), курды (ислам, йезидизм), осетины (православие, ислам) и т.д., но при этом мы вполне можем говорить о структурах китайской, корейской, японской, курдской или осетинской религиозности. И наоборот: сплошь и рядом одна и та же религия трактуется довольно различно в зависимости от того, какие народы ее исповедуют. Например, понимание христианства в Западной и Восточной Европе (католичество, православие); трактовка ислама арабами и иранцами (иранский шиизм); различия между индийским, непальским, тибетским, монгольским, китайским и японским буддизмом. Здесь снова проявляется особость религиозности каждого из рассматриваемых обществ.

Наряду с русской религиозностью, таким образом, мы можем говорить и о других типах религиозности, которые предопределяют структуру сакральности в том или ином народе или этносе.
Таким образом, мы получаем важнейшую и содержательную концепцию русской религиозности, которая составляет константу русского общества на разных этапах истории. Отождествление религиозности с сакральностью позволяет нам заведомо наметить структуру русской сакральности.

Структура русской сакральности

Взяв за основу модель священного, предложенную Р.Отто, мы можем заведомо и априорно постулировать такие понятия как русский ужас, русская фасцинация и русское величие (maiestas), которые составляют грани опыта сакрального.
Русский ужас есть специфика восприятия русскими «совершенно иного». Это базовое понятие, которое требует фундаментального изучения. Что такое «русский ужас», мы феноменологически не знаем, но резервируем для него определенное место в структуре русской религиозности. Русский ужас – это то, чего русские боятся на самом деле, в глубине души. Тема того, чего народ боится на самом деле, далеко не так бессодержательна или банальна, как может показаться на первый взгляд. Так, древние галлы говорили, что боятся только одного – «что небо упадет им на голову». И хотя позднее, это стало рассматриваться как чистое бахвальство и признак полного бесстрашия, речь шла о специфических воззрениях о «каменном небе», о небе как тверди и о зашифрованном, таким образом, указании на циклическую катастрофу или «конец времен», осмысленный по-галльски. Поэтому вопрос о том, чего, на самом деле, боятся русские, вполне имеет смысл. Но ясный ответ на этот вопрос только еще предстоит получить. Такое явление как русский ужас («русский тремор», «русский ступор») должно быть, но в чем он состоит и какова его структура, только предстоит выяснить.

Другой аспект – русская фасцинация (fascens) – не менее труден. Русские относятся к чему-то с неистовым восторгом, они что-то по-настоящему в глубине души своей любят, чем-то восхищены, что-то боготворят. Что именно? Какова структура русской любви? Что восхищает русских в глубине их сердец? Что-то восхищает, но что, также остается пока открытым.
И последнее: в чем русские видят максимальное величие (maiestas)? Что поражает и покоряет их больше всего?

Если бы нам удалось ответить на эти вопросы, мы получили бы достоверную феноменологическую информацию о структуре русской сакральности. Но в любом случае, на основании методики Отто мы знаем, что русская сакральность и ее составляющие должны быть. Исследуя русскую религиозность, мы попытаемся выявить более отчетливо ее структуру и структуру ее составляющих элементов – русского ужаса, русской фасцинации, русского величия.

Русское Оно

Р. Отто утверждает, что самые архаичные культуры, как правило, вообще не называют то, что вызывает у них чувство сакрального. В арабских племенах, например, то, о чем говорится, обычно обозначают указательными местоимениями – «вот это» или «вот то». Русские слова «он», «она» и «оно», с филологической точки зрения, некогда были указательным местоимением оное, чем-то средним между то и это. Как в большинстве индоевропейских и других языков, указательное местоимение становится личным местоимением на поздних этапах языка. Считается, что и местоимения первого и второго лица изначально были указательными, а в некоторых языках и иными частями речи – существительными, наречиями места и т.д. А переход указательных местоимений в личные в европейских языках – это процесс, который можно отследить документально и поэтапно в последние два тысячелетия.

В древнеславянском и древнерусском языках местоимения он, она и оно были именно указательными, и сохранили оттенок  «безличности» вплоть до настоящего времени. Поэтому мы можем обозначить объект «русской нуменозности» как «русское оно», совмещающее в себе нынешний смысл личного местоимения среднего рода и древний смысл указательного местоимения, определяющим предмет, который нельзя назвать ни тем, ни этим.
 
Русское Оно – это то, что не так далеко, но не так уж и близко, и это то, что внушает нуменозное чувство и является центром и осью сакральности и религиозности. Именно это «Оно» лежит в основании религиозного комплекса, глубоко укорененного в русской психологии. Над ним и надстраиваются рационализированные формы, представляющие собой религиозные и мировоззренческие комплексы с более детальной и рационализированной системой.

Легкость, с которой русские отказываются от религиозных форм, которым в течение веков присягали, показывает, что, на самом деле, этот процесс происходил исключительно на уровне рационального измерения, а не на уровне иррациональной составляющей религии. На уровне глубинной религиозности этих трансформаций не происходило. С точки зрения структурной социологии, можно утверждать, что трансформация рациональных догматических аспектов религии с языческих времен до сегодняшнего дня опиралась на одну и ту же неизменную матрицу русской религиозности. Матрица этой русской религиозности не совпадала ни с язычеством, ни с реформированным язычеством, ни с христианством, ни с греко-византийским христианством, ни с русско-московским христианством, ни с никонианством, ни со старообрядчеством, ни с советским атеизмом, ни, тем более, с тем недоразумением, которым является квазимировоззрением сегодняшнего российского общества. 

Иными словами, эта религиозность представляет собой неизменный иррациональный комплекс русской сакральности или русское оно. У меня есть двухтомник, посвященный исследованию того, как можно описать русское оно. Я назвал его «Русская вещь»(6). Не «русский субъект», не «русский народ», не «русский Бог», не «русский ангел», не «русская идея» (идея – это слишком рационально), а «русская вещь» – с одной стороны, нечто нам говорящее, а с другой стороны, ничего не говорящее, ускользающее, и тем не менее явно присутствующее.
Это русское Оно представляет собой базу для всех разновидностей  религии или идеологии, которые развертываются на уровне рационального.

Пропорции керигмы и структуры

Присмотримся к русской религиозности внимательнее. Ранее мы говорили о том, что опыт сакрального разнится для разных народов и культур. Это общее замечание следует теперь конкретизировать, сравнив между собой две дроби (см.схему), показывающие сочетание религии и религиозности – в русском и европейском контекстах.

Отличие и специфика религии в русском обществе, свойство религиозной психологии русского общества состоит в том, что объем иррационального начала намного превышает объем рационального начала. В европейском обществе пропорции будут прямо противоположными. Конечно, строгие количественные измерения здесь не возможны, но общая оценка именно такова. В Европе религия состоит приблизительно на 70% из догматически рационального начала, а все остальное (около 30%) представляет собой пережитки архаических предрассудков масс и мистические направления (герметизм, алхимия и т.д.) в среде интеллектуальной элиты. В русском обществе пропорции перевернуты. Мы можем констатировать, что собственно рациональные аспекты в русской религии занимают очень незначительный объем религиозного целого, а русская религиозность как таковая, то есть матрица религиозного опыта, русское Оно, русская сакральность, наоборот, преобладает в полной мере (здесь о процентах сложно говорить – но приблизительная пропорция 95% и 5%). Особенность отношения к религии в русском обществе, таким образом, можно описать и обосновать через многократное преобладание именно религиозности, сакральности над рационально-теологическими составляющими религии.

Важно, что эти пропорции сохранятся и в условиях секулярности – если мы перейдем от религии к идеологии. Несмотря на претензии идеологии на тотальную рационализацию и освобождение от «предрассудков», даже она перетолковывается глубинной религиозностью в совершенно специфическом ключе. 


Примечания:

(1)     Отто Р. Священное. — СПб.: издательство С-Петербургского Университета, 2008.

(2)     Дугин А. Г. Мартин Хайдеггер. Философия другого начала. — М.: Академический проект,  2010. (2-1) Отто Р.Священное, указ. соч. сс. 231-232

(3)     Бхагавадгита. Перевод, вводная статья и словарь Б.Л.Смирнова. Ашхабад: Ылым, 1978.

(4)     Стокгольмский синдром – психологическая установка людей, взятых террористами в заложники, на то, чтобы встать на сторону террористов и, тем самым, разрядить невыносимое психологически чувство беспомощности, ужаса, унижения, полной зависимости, Зафиксировано во многих экстремальных ситуациях и, в частности в Стокгольме во время захвата заложников в августе 1973 года. Механизм психологической защиты, лежащий в основе стокгольмского синдрома был впервые описан Анной Фрейд в 1936 году, когда и получил название «идентификация с агрессором».

(5)     Durkheim É., Les formes élémentaires de la vie religieuse, Paris: Alcan, 1912.

(6)     Дугин А.Г. Русская вещь. – М.: Арктогея-Центр, 2000.

Источник:  Александр Дугин
Короткая ссылка на новость: http://pluriversum.org/~MjvNu
Просмотров: 2797

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы оставлять комментарии