PLURIVERSUM
Сейчас читаете:
Практика сетевой (и контрсетевой) войны
Полная статья 17 мин. чтения

Практика сетевой (и контрсетевой) войны

Акторы сетевой войны, которые сильны на всех уровнях, в действительности будут продолжать оставаться могущественными. Для работы в сетевой войне подходят все типы: хорошие и плохие парни, гражданские и негражданские лица. На данный момент в различных конфронтациях с национальными государствами ими все было сделано очень грамотно. Тогда возникает существенный вопрос, какой из этих типов будет преобладать в будущем? Будут ли НПО, которые занимаются прозелитизмом с помощью прав человека и высоких этических стандартов изменять мир и искусство управления государством? Или все большее влияние посредством темных манипуляций будут оказывать террористы, преступники, и этнонационалисты? Или, может быть, все возможные типы будут двигаться в одной упряжке?

Рост признания темной природы сетевой войны

В той или иной областях, где проходила сетевая война, практика опережала теорию. Большинство комментариев и социологических исследований об организационных сетях (и сетевых организациях) касались конкурентоспособных предприятий в деловом мире. Однако, в 2000 г., когда дело коснулось тенденций организации сетей среди наших противников и выбора различных вариантов для воздействия на них, в американском правительственном мышлении произошел прогресс. Правительство и связанные с вооруженными силами научно-исследовательские центры обращали на это внимание, а чиновники из ведомств высшего уровня тоже не плелись в хвосте.

Заметную роль сыграл годовой отчет «Паттерны глобального терроризма: 1999 г.», который был издан офисом координатора по борьбе с терроризмом Государственного Департамента США в апреле 2000 г. В нем утверждалось о тенденции организации по сетевому принципу: американская политика противодействия терроризму создана для борьбы с тем, что мы считаем происходящими тенденциями в терроризме. Одна тенденция состоит в переходе от четко организованных, ограниченных групп, которые поддерживаются государственными спонсорами, к произвольно организованным, международным сетям террористов. Такая сеть была обнаружена при неудавшейся попытке контрабанды взрывчатых веществ и устройств для детонации в Сиэтле в декабре. При уменьшении государственного финансирования такие, произвольно созданные по сетевому признаку группы, и отдельные лица стали все больше и больше обращаться к другим источникам финансирования, включая частное субсидирование, наркотрафик, нелегальную торговлю и другия преступления.

К декабрю 2000 г. в связи с наблюдением за этой тенденцией — и за ростом связей между преступлениями и терроризмом — это стало еще более очевидно в связи с докладом межведомственной группы США по глобальным преступлениям. Отмечая, что большинство преступных организаций остается иерархическими — они все еще имеют лидеров и подчиненных — Международная оценка угрозы преступлений постановила, что: международные преступные сети, включая преступные группировки, организованные по традиционному принципу и организации, занимающиеся торговлей наркотиками, воспользовались преимуществами разительных перемен в технологиях, мировой политике и мировой экономике для того, чтобы стать более гибкими для удовлетворения своих нужд и проведения операций. Они имеют обширные международные сети и инфраструктуру для поддержки своих преступных действий… Преступные организации создают сети и сотрудничают друг с другом намного плотнее, чем это было раньше, что позволяет им сочетать экспертизу и расширять область своих действий. Вместо того, чтобы смотреть друг на друга как на конкурентов, множество преступных организаций делятся друг с другом информацией, услугами, ресурсами и доступом к рынку согласно принципу сравнительных преимуществ.

Также в декабре Cовет по национальной разведке, который финансируется ЦРУ, выпустил доклад Global Trends 2015, основанный на данных наблюдений последних пятнадцати лет. В докладе часто используется слово «сеть» и высказываются мнения, что мир со всем множеством его акторов, действий и инфраструктуры, более чем когда-либо стал осетевленным. Тем не менее, динамика сети упоминается больше на заднем плане, а не в качестве основной роли — в докладе динамика сети достаточно не освещена. Кроме того, в будущей перспективе на первый план выдвигаются растущая мощь и присутствие сетевых негосударственных акторов всех вариантов, что говорит об опасности террористов, преступников и других возможных противников, наряду с проблемами, которые могут создать для государства активисты неправительственных организаций. В докладе мало говорится о тех возможностях для мирового сообщества, в котором акторы гражданского общества продолжают посредством сетевой организации усиливать свое влияние, исходя из чего государства могут учиться общению и координации, чтобы действовать сообща в рамках закона и для решения совместных проблем — от распространения демократии до безопасности.

Национализм, глобализм и два лица сетевой войны

От того, какая форма сетевой войны будет доминировать, будет зависеть и то, каким будет мир. Ключевые исторические пути ХХ столетия пришли к своему завершению. Империализм, например, был фактически искоренен.

Половина территории Земли в 1900 г. находилась под колониальным контролем, но на сегодняшний день осталось лишь несколько колоний. Основные тоталитарные режимы в мире также исчезли. Фашизм начал с того, что претендовал в качестве привилегированной формы управления среди половины великих держав и множества небольших государств в 1930-е гг., а сейчас близок к исчезновению. Коммунизм от мировой угрозы в 1950-е гг. стал лишь своей тенью в конце тысячелетия.

Главная древняя сила, которая еще имеет энергию для подобных игр в начале XXI столетия – это национализм, особенно, его склонная к насилию версия этнонационализма. Хорошим критерием для продолжения власти национализма и привлекательности государства как формы организации и центра националистической лояльности является само количество государств, которые уже существуют. Когда после Второй мировой войны была создана Организация Объединенных Наций, почти каждая нация в мире присоединилась к ней, составив 54 участника. Через пол века это количество более чем утроилось и приближается к двумстам.

Народы, не имеющие государственного статуса, хотят его получить, и поэтому для достижения своей цели они будут предпринимать террористические действия. И действительно, большинство террористических групп на протяжении длительного времени, являлись результатом националистических мотиваций. А против старых, неослабевающих, часто сеющих распри между собой сил национализма поднимается новая, объединенная сила глобализма. Это своего рода перевоплощение «Манчестерского Кредо» XIX столетия, чей контроль над ростом промышленности и торговлей мог бы создать объединенный, спокойный мир, которым управляла бы гармония интересов. Но у сегодняшнего понятия глобализации есть много новых элементов и динамики, особенно в связи с ее корректировкой государства и ассоциацией с информационной революцией.

И национализм, и глобализм продолжат сосуществовать, так же как «Манчестерское Кредо» сосуществовало с классической политикой власти. Оба будут продолжать гальванизировать все виды сетевых войн во всем мире. В то время как многие из террористических, преступных и этнических сетевых войн имеют главным образом националистическое происхождение и цели, большинство социальных сетевых войн имеют мощные глобалистские измерения. Таким образом, в сегодняшнем мире наблюдается игра двух сил – национализма и глобализма – отражая существенные аспекты двух природ сетевой войны. Это надо обязательно отмечать, так как во многих дискуссиях о сетевых акторах и конфликте информационной эпохи говорится в основном, что это продукты глобализации, и преуменьшается живучее значение национализма. Нужно добавить, что некоторые «темные сетевые воины» (например, преступные сети) не имеют националистических побуждений, либо они незначительны.

Возможно, следует задать вопрос – не разрушит ли новая «гармония интересов», базирующаяся на росте глобальных акторов гражданского общества, полагающихся на мягкую силу, господство жесткой силы, характерной для политики государства-нации. В некоторой степени, развитие теории и практики сетевой войны затронет обе эти мировые тенденции. Таким образом, если более досконально изучить вопрос как строить сети против преступлений и террора, то это знание может погасить ряд проблем

связанных с этно и гипернационализмом. Кроме того, государства, которые учатся воспитывать негосударственных акторов гражданского общества смогут понизить часть их «запросов» на террор и попытки создать более националистическое государство. Какой бы путь не был выбран, сетевая война будет встречаться на каждом шагу.

Согласно современной интерпретации Артура Кестлера, Янус символизирует вечную человеческую напряженность между потребностью в индивидуальной защите своих прав и прогрессом, который происходит вместе с интеграцией в большие, в конечном счете, глобальные группы. Когда удерживается равновесие в системе, позволяющей отдельную борьбу, но поощряющей взаимосвязь с миром в целом, тогда светлое лицо этого двойного духа ярко проявляется перед нами. Сегодня эта тенденция представлена активистами неправительственных организаций, ведущих социальную сетевую войну от имени прав человека и политической демократии; они стремятся объединить мир вокруг модели гражданского общества, основанного на общих ценностях. Но «из-за неблагоприятных условий равновесие нарушено со страшными последствиями». Проблемы, для Кестлера писавшего это в 1970-е гг., особенно возникают тогда, когда человек становится объектом подстрекания в тоталитарном обществе — он приводит примеры сталинистских эксцессов, нацистских злодеяний и позорных «экспериментов власти» Милгрэма. Современный эквивалент сетевой войны соответствует темной стороне террористов, преступников и этнонационалистов, которые преследуют защиту своих прав в узких целях.

Две оси стратегии

Главы по террористам, преступникам и гангстерским сетям заканчиваются вместе с наблюдениями и рекомендациями по усилению контрсетевой войны. Главы по социальным сетевым войнам – в Бирме, Мексике и Сиэтле не заканчивают этот путь, хотя они и упоминают контрмеры, предпринятые властями Бирмы, Мексики и Сиэтла. Вместо этого эти последние социологические исследования подразумевали, что социальная сетевая война могла оказать давление на авторитарные режимы для того, чтобы они стали демократическими и побудить демократические государства стать более отзывчивыми и прозрачными.

Другими словами, сетевая война это не однородный и неблагоприятный феномен, которому всегда можно противостоять. Не обязательно она является каким-то видом конфликта, который мешает правительственным целям.

У государств имеется целый диапазон вероятных стратегий для того, чтобы иметь дело с сетевыми негосударственными акторами. То, какие стратегии избираются, может иметь значение в зависимости от того, какое лицо сетевой войны преобладает – темное или светлое. Если это темное лицо – с его террористами, преступниками и опасными этнонационалистами, то Соединенные Штаты и их союзники должны противостоять ему. Но в определенное время и в особых местах социальная сетевая война может служить дополнением правительственной стратегии.

В основных чертах стратегия – это методическое искусство связывать цели и средства, имея дело с другими акторами. Мы рассматриваем общую область альтернатив для стратегов, состоящую из двух осей: одна основана на военной и экономической жесткой силе, а другая основана на идее мягкой силы (см. иллюстрацию). Основная ось для большинства стратегов, которая легка для описания – это жесткая сила — в пределах от активной оппозиции на одном полюсе до материальной поддержки в другом. Говоря на современном языке, эта ось заключает в себе политику изоляции и сдерживания на одном конце и обязательства и партнерство на другом. Эта ось, например, сегодня проходит через все американские разговоры о Китае.

Но это не единственная ось. Стратеги также думают параллельно оси стратегий мягкой силы, где преднамеренно избегают использовать военные и/или экономические средства для противодействия или поддержки другого актора. С одной стороны, ось мягкой силы означает полное игнорирование другого актора, возможно из-за того, чтобы не быть в нем разочарованным, или не сожалеть о его поведении, при этом, не принимая активных мер против него, или даже, надеясь на его пробуждение, которое вынудит вести его более положительно. На другом полюсе эта ось представляет собой попытку влияния на поведение актора более косвенно, применяя пакет ценностей, норм и стандартов, страхов и надежд, которые должны определить, следует ли материально поддерживать или выступать против этого актора в будущем. Это можно сравнить с таким подходом к стратегии, как будто «на скале зажжен яркий маяк».

В середине этой оси, также как и в середине оси жесткой силы находится точка, в которой вообще нельзя предпринять никакого действия, возможно, из-за отсутствия интереса к актору. Эта двойная основа создает диапазон альтернативных стратегий, которые позволяют применять их по отношению друг к другу. В течение долгого времени Соединенные Штаты использовали их всех, довольно часто в гибридных смесях. Например, на протяжении периода холодной войны, стратегия США вращалась главным образом вокруг оси жесткой силы, с акцентом на сдерживание Советского Союза и усиление НАТО. Линии были протянуты по всему мире; акторы были обязаны встать на одну из сторон. В сегодняшнем, свободном и многополярном мире, однако, в этой игре больше применяется мягкая сила.

Теперь можно применять стратегию сдерживания в необходимой возрастающей пропорции лишь к некоторым государствам (например, к Кубе). Большая часть стратегии США теперь направлена на применение мер мягкой силы, чтобы переустановить наши стандарты и заинтересовать цель (например, как в случае с Вьетнамом) присоединиться к нам. Тем временем, некоторые государства, такие как Мексика и Канада, долго подвергались широкому спектру альтернативных стратегий — в зависимости от времени и проблем, которые США игнорировали, поддерживая и даже осторожно отклоняя при случае просьбы со стороны наших соседей.

Негосударственные акторы всех типов, особенно гражданские и негражданские, проанализировали эту ситуацию и пришли к выводу, что они стали намного сильнее и теперь не могут больше быть проигнорированными со стороны стратегов национальной безопасности. Поскольку стратеги все больше и больше стали интересоваться ими, особенно теми, которые связаны с сетевой войной, эта перспектива применения двойной оси к стратегии видится вполне вероятной для применения, с учетом каждого различного значения для будущего сетевой войны.

У каждой стратегии есть свои достоинства, но также свои затраты и риски. Например, попытка искоренить преступные сети, представляющая на данный момент привилегированную стратегию международного сообщества, влечет за собой огромные инвестиции, включая расходы, связанные с попытками достичь такого уровня сотрудничества среди государств, чтобы преступникам (или террористам), было отказано иметь какие-либо «безопасные зоны». Выбор этой стратегии предполагает, что баланс сил между государствами и этими сетями в большой степени склоняется в пользу государств, поэтому действия должны быть предприняты до того, как преступные сети начнут расти вне контроля. Для некоторых диктатур, конечно, целевые сети не являются преступными, а, скорее, представляют локальные и межнациональные неправительственные организации, которые стремятся укреплять гражданское общество и продвигать демократию.

Стратегия пренебрежения является весьма характерной для подходов многих государств к вопросу неправительственных организаций, игнорирующих их и даже позволяющим им дорасти до уровня государственных акторов, что иногда дает им возможности оказывать давление на государства (например, как в случае кампаний против персонала горнодобывающих фирм и усилия по организации Международного уголовного суда). Эта стратегия сводит возможности взаимодействия с негосударственными акторами гражданского общества к минимуму, отвечая на их действия только тогда, когда это необходимо.

Она также ограничивает любые варианты государственных действий непосредственно против неправительственных организаций или активного их привлечения к сотрудничеству когда-либо в будущем. Предпочтение этой стратегии может быть основано на предположении, что государственная власть все еще затмевает энергию и эффективность негосударственных акторов; но она отличается от предыдущей стратегии верой в то, что этот промежуток в относительной власти вряд ли будет сужен в ближайшее время. Для некоторых государств, этот образец поведения может также относиться к преступным сетям в их среде.

С другой стороны, государства могли бы применить подход «маяка», объявив о стандартах, которые определят, что именно, активная оппозиция или же поддержка станут возможным регрессом. Такой подход является многообещающим для США, хотя мы и ранее практиковали такой метод, но без формального анализа. В других словах это можно назвать термином «ноополитика». Фактически, это была регулярная работа правозащитников и других неправительственных организаций, которая была эффективней, чем деятельность американских чиновников и стратегов. Жизнь и работа Джорджа Кеннана показывает образцовые примеры обеих осей на практике — от его проекта сдерживания, т.е. активной, жесткой силы во время холодной войны (см. его известную «длинную телеграмму») до призыва положиться преимущественно на идеалы и ценности пассивной, мягкой силы в новую эру. С другой стороны можно отметить, что правительство Колумбии применяло аспекты этой стратегии — то есть, переходя преимущественно от подхода жесткой силы к мягкой силе — чтобы уже в новых условиях иметь дело с герильей, которая контролирует большую частью территории государства.

Наконец, государства могут активно обхаживать и лелеять благоприятных негосударственных акторов и их сети, поощряя их рост, увеличивая их потенцию, и координируя с ними свою работу. Это может принести благо для политической прозорливости, если цели обоих совпадают. Но риск такой стратегии состоит в том, что государства могут невольно помочь в создании глобального общества из новой, сетевой ткани, которое, в конце концов, сможет быть достаточно сильным, чтобы ограничить государства, когда начнется конфликт интересов. Такой риск может быть приемлем, однако он должен быть полностью учтен и оценен. Поскольку во всем мире сегодня мы наблюдаем как сети акторов гражданского общества потихоньку протягивают свои щупальца, есть лишь слабые намеки на то, что лишь некоторые государства смогут вырваться из сетей транснациональных преступных группировок и терроризма.

Стратегии отдельных государств по отношению к негосударственным сетям на практике имеют тенденцию смешивать такие подходы. Соединенные Штаты, в частности, шли на конфронтацию с преступными и террористическими сетями, в то же время игнорируя неправительственные организации когда их цели вступали в конфликт с правительственной политикой (например, как в случае движения против горнодобывающих фирм или инициативы по созданию Международного уголовного суда). В отношении Интифады, проводимой палестинцами, американская стратегия может быть охарактеризована как активная поддержка «прав» палестинцев (без упоминания прав Израиля), смешанная со стратегией «уклонения» от тех лиц, которые ассоциируются с насильственными действиями с обеих сторон.

Намного больше может и должно быть сделано для того, чтобы перейти к стратегии и созданию неправительственных организаций и сотрудничества с ними. Так как руководство США имеет тенденцию подчеркивать угрозы, исходящие от негосударственные акторов, не трудно заметить, что потенциальные возможности по привлечению помощи для построения глобального гражданского общества пока упущены. И цена невнимания к этой проблеме уже довольно значительна (например, тот политический позор, который стал возможен из-за нехватки поддержки США в отношении запрета на акции против персонала, работающего в горнодобывающих фирмах), и она будет расти.

Учиться нужно не только для того, чтобы жить, но еще и работать с неправительственными организациями над созданием новых схем управления, направленных на решение социальных проблем, которые стали первоочередными в политике и стратегии. Для Соединенных Штатов было бы мудро взять на себя инициативу в этом вопросе, возможно, в связи с недавно появившимся понятием «информационного взаимодействия». Однако, государства, которые охотнее захотели бы взаимодействовать с неправительственными организациями, могут оказаться такими, которые обладают менее жесткой силой и менее интересуются конкурентоспособной реалполитикой. Швеция, хороший друг негосударственных акторов, не вступала в вооруженные конфликты около 200 лет. Так что, возможно, процесс «включение маяка» и выстраивания стратегий по отношению к негосударственным акторам, которых мы определили, будет распространяться от периферии мировой политической системы к его центральным акторам медленно, и в течение определенного времени, если супердержавы не смогут самостоятельно ускорить этот процесс.

Это заключительное обсуждение могло быть, без сомнения, более полным и детальным. Но, будучи кратким и избирательным как это, оно служит для подчеркивания того, что, как мы считаем, является важным моментом: увеличение значения сетевой войны и ее многие успехи на раннем этапе подразумевают необходимость определенной государственной политической стратегии для подстраивания, возможно, через определенную трансформацию, к этим гражданским и негражданским проявлениям информационной революции. Большинство основных концепций национальной безопасности имеют более чем 50-летнюю давность. Сдерживание, взаимное сдерживание, принудительная дипломатия — все они выглядят менее релевантными, чем когда-либо по отношению к проблемам конфронтации национальных государств. Сетевая война — с ее акцентом на расширение возможностей небольших рассеянных групп, ее опорой на силу истории и ее соответствие ловким сетям без лидеров в стиле роения, впредь говорит о необходимости стратегического возрождения среди тех, кто мог бы использовать ее или противодействовать ей. Это концептуальное перерождение, если ему будет позволено прорасти, несомненно, выведет всех нас довольно далеко за пределы старых парадигм. Сдерживание и принуждение как инструменты государственной политики полностью не исчезнут, но больше и чаще нужно будет пробовать методы уговоров, так как наше понимание ограниченных возможностей для применения полноценной силы становится более ясным, чем когда-либо.

 

Джон Аркилла, Дэвид Ронфельдт

Источник: John Arquilla, David Ronfeldt. Networks and Netwars: The Future of Terror, Crime, and Militancy. RAND, 2001. Рр. 343 — 354. Перевод Леонида Савина.

Введите запрос и нажмите Enter